Виктор Шалай: Память держит. Не работать с памятью о море – значит не работать с памятью людей, живущих здесь

Обсудили с директором музея им. Арсеньева ценность символического ресурса и перспективы роста города благодаря открытию Морского музея

С 26 сентября по 1 октября в Приморском музее им.В. К. Арсеньева прошла Первая дальневосточная конференция региональных музеев, в которой приняли участие представители более 70 культурных институций со всей России.

Мы попросили директора музея Виктора Шалая подвести итоги конференции, прояснить значимость проведения такого масштабного мероприятия для культурного ландшафта города и обсудили разную реальность «федералов» и «краевиков», ценность символического ресурса для развития Дальнего Востока и перспективы роста города благодаря открытию Морского музея

- Дальневосточная конференция региональных музеев впервые прошла на базе Приморского музея имении В.К. Арсеньева. Чем это событие знаково для региона?

- Профессиональные конференции подобной тематики на Дальнем Востоке не проводились. Тематические чтения: «Арсеньевские» - у нас, или «Гродековские» - на базе Хабаровского краевого музея - да, но все это были узконаправленные собрания специалистов, интересующихся какой-то одной темой, например, наследием В.К.Арсеньева.

Целью нашей конференции было говорить об общих для всех региональных музеев России проблемах и возможностях их решения.

- Почему именно такое определение как региональных?

- Потому что в нашей стране музеи делятся в том числе и по принципу бюджетной принадлежности: есть муниципальные, региональные, есть федеральные. Федеральные - это, такие старшие товарищи: Русский музей, Государственный исторический музей, Третьяковка, ГМИИ имени А.С. Пушкина, Эрмитаж, Музеи Кремля, музеи-заповедники. Они напрямую управляются Министерством культуры, финансируются из федерального бюджета – и это реальность одна.

А есть масса музеев, работающих в регионах, которые финансируются из областного или краевого бюджета, - и это совсем другая реальность, потому что и масштаб задач другой, и объем финансирования. И чем дальше мы отъезжаем от Москвы, тем это изменение реальности очевиднее: музеев много и они живут в разном мире.

- Почему это важно?

- Потому что проблемный ряд разный. Мы можем оперировать одними и теми же терминами: музей, лекция, целевая аудитория, проектное мышление, сервис, инклюзия… Человеку, далекому от музейной среды, покажется, что разницы в отношении кого эти термины употребляются нет.

Но разница есть, и в нашей стране она очень существенная и заключается, в первую очередь, в той бюджетной ситуации, в которой музей находится. А второе – это аудитория. Потому что если мы говорим про Москву – то это одна аудитория, а если речь идет о небольшом городе в Красноярском крае, то другая. Площадка, где раз в году собираются представители российских музеев, есть – это «Интермузей», форум, который проходит в мае в большом «Манеже». Там обсуждается все, но, как нам казалось, большей частью в пользу больших музеев.


Когда «федералы» собираются и обсуждают закупку нового выставочного оборудования, люди из регионов смотрят на это как на диво дивное, потому что у них, за редким исключением, вопрос о закупке нового оборудования вообще никогда не стоял.

Я это говорю не с целью критики «Интермузея», а в плане, что если разный проблемный ряд, то давайте делать разные площадки, где будем обсуждать то, что актуально для участников. Такой региональной площадки в России не было, и мы попытались ее сделать исключительно для достижения своих утилитарных задач.

- А Московский или Петербургский культурные форумы?

- Там еще сильнее ощущается расслоение: приезжаешь и понимаешь, что у богатых детей своя елка. Музеям Дальнего Востока в силу разных причин расти тяжелее. Не потому что есть общий тренд, что Дальний Восток нужно развивать или априори исходить из убеждения, что здесь жить хуже. Нет, территория Дальнего Востока гигантская, в составе России молодая, музеи на ней есть, но в очень специфической реальности, будь то Анадырский музей, Областной сахалинский, Камчатский или Хабаровский.

Когда говорят о развитии региона, то риторика всегда подразумевает разговор о ресурсах, то есть о том, чем будем развивать регион, а это обычно природные ресурсы, особенная география, логистика, порты, ископаемые, лес – все то, что имеет отношения к человеку настолько, насколько он способен это добывать, обрабатывать, вывозить.

Я ни в коем случае не вступаю в конфликт с этой риторикой, но хотелось бы, чтобы там через запятую шел еще и символический ресурс.

Виктор Шалай на открытии Дальневосточной конференции региональных музеев

- Это о чем?

- Под символическим ресурсом подразумевается огромный пласт, культурный и исторический, связанный с местной этнографией, мифологией, археологией на территории от Чукотки и Корякии до корейской границы. То есть, давайте согласимся, что вот на этой территории есть не только лес, газ и нефть, а и еще кое-что, что можно поставить в ряд с новыми рабочими местами и сделать жизнь людей более полноценной. Иначе эта территория ничем не будет отличаться от дальних сибирских приисков.


Можно построить теплый дом, детский сад, завести отличную больницу, но всегда это будет неполноценно до тех пор, пока нет работы с еще одной базовой потребностью человека, которая напрямую связана с культурой.

А культура - это очень широкое понятие, которое включает доступ к театру, музеям, широкому спектру культурных услуг, к разным формам формирования ощущения причастности человека к той или иной культуре, к наследию в самом широком смысле этого слова. И пока все это не будет реализовано на территории в том объеме, который территория может производить, я предполагаю, что говорить о полноценном развитии этой территории не совсем справедливо.

- Вот вам везут сюда Третьяковку, Русский музей, Вагановское училище – нормальное высокое искусство, которого здесь никогда не было. Что еще нужно?

- Этот вопрос задан в логике, будто есть некий объем, связанный с удовлетворением базовой потребности – дали и хватит. Нет. Русский музей – хорошо, Третьяковка – замечательно, Эрмитаж – прекрасно. Но кто сказал, что этого достаточно, каков принцип отбора, кто регулирует этот список? По большому счету, давайте называть вещи своими именами, это импорт готового продукта, и этот опыт страна уже проходила в 30-е годы ХХ века, когда из Гохрана по спискам в рамках культурной политики того времени по местным галереям и музеям распределялись два Поленова, один Репин, если хватит - Суриков, кому повезет – Верещагин.

Я не говорю сейчас, хорошо это было или плохо, просто это апелляция к успешному опыту. Но опыту своего времени. Территория – это живой организм, и символический ресурс, в отличие от газа, нефти, алмазов, со временем становится только больше, потому что во многом он связан с жизнью самих людей – местные герои, сюжеты, биографии, драматургия – все то, что иногда может укладываться в одну экскурсию, а иногда в полноценный музей.

И вопрос не в том, чтобы противопоставлять создание местных музеев открытию филиалов столичных музеев, потому что музеев много не бывает. А вопрос в том, чтобы открывая филиалы музеев федеральных обращать внимание на те живые инициативы, которые есть на местах, и помогать им прорастать. А иначе это все равно, что ты одну грядку поливаешь, а другую – нет.

Логика в чем? Лень? Воды не хватило? Рука не дотянулась? Вы же хозяин этого огорода, вы должны исходить из того, чего и сколько наша земля может родить.

Это все равно, что сосед скажет: вот возьми саженцы с моего огорода и будешь есть персики. Никогда они большого урожая не давали, а теперь прислали хорошие саженцы. И начинается работа, только чтобы они прижились. Кто ж против?

Но можно оказаться в ситуации, что на зиму у нас будет все из персиков, и суп, и варенье, и чай, и хлеб. Потому что пока вы их прививали, сезон закончился, и теперь можно воздевать руки и сколько угодно ругаться на забытую грядку с огурцами, но кроме нас никто не отвечает за тот кусок земли, который дан в управление. Кто виноват? Растение? Но оно не металлическое, чтобы ломом стоять.

Бывает ведь по-разному: бывают ураганы, бывает дождливое лето, но это не снимает ответственности с тех, кто живет на этой территории. Потому что когда, условно говоря, огурцов очень захочется, придется идти просить к соседу или ждать следующего сезона, чтобы, сделав выводы из допущенных ошибок, заново выйти на тот круг. Но рационально это или нет? На мой взгляд, нет. Потому что пока здесь что-то родится, надо поливать, пропалывать, и не противопоставлять персики огурцам.

Конечно, для корейских, китайских, японских туристов, поток которых год от года растет, иметь возможность сходить в филиал Русского музея здесь, а не ехать для этого в Санкт-Петербург – очень важно. Но пока нарастает поток туристов, желательно, чтобы местных жителей не становилось меньше, а лучше, чтобы их становилось больше. И ровно в этот момент я обращаю ваше внимание на то, что символический ресурс обладает замечательным свойством – укоренения человека в этом месте.


От того, что мы покажем условно Врубеля, человек, возможно, не захочет уезжать из России, но переедет в Краснодарский край, он останется в пределах своего культурно-языкового поля, но не в пределах Приморского края, а нам важно, чтобы он оставался в Приморье.

Как это возможно? Конечно, здесь речь нужно вести о комплексе мероприятий, и про больницы, и дороги, и качество образования, но не надо забывать про то, что человеку не всегда уютно в «чистом поле», ему не удобно жить на обессмысленной территории. В «чистое поле» он захочет приехать, заработать деньги и вернуться туда, где он видит смыслы жить в самом полном значении этого слова. А как человек поймет, что эта земля – интересная, загадочная, полная мифов и легенд, что по ней путешествовать – не перепутешествовать?

И вот эта конференция – попытка помочь всем нам, начиная с себя и заканчивая органами исполнительной власти и бизнес-структурами, увидеть в этом символическом ресурсе большие возможности для развития территории.

- Какие вопросы получилось обсудить на конференции?

- О том, как рассказывать людям о трудных, противоречивых страницах истории: войнах, репрессиях, революциях, терактах, стихийных бедствиях, принудительных переселениях, затопленных деревнях. Но не в логике: сейчас найдем виноватых, а в логике: как с этим справляться, как понимать свою страну, свою историю.

В этом году столетие революции – множество музеев ничего не сделали на эту тему или сделали формально, потому что непонятно, как про это говорить. Дальше будет юбилей Гражданской войны и все сложные знаковые даты вплоть до годовщины Большого террора. Конечно, можно об этом не говорить. Но лучше говорить: все взрослее станем, удобнее будет уживаться друг с другом на одной территории и в границах одной страны.

Еще говорили, что музей может быть инициатором социальных перемен – менять качество жизни на территории. Потому что в маленьких городах музей может полностью сдвинуть парадигму социальной жизни.

Самый очевидный пример – Коломна, город, который был закрытым в советское время, не попал в Золотое кольцо. И вот что с ним сделала пастила в самом лучшем смысле этого слова? Появились рабочие места, потоки туристов, огромный индекс цитируемости, филиал в Великобритании... Коломна сейчас и Коломна десять лет назад – это два разных города.

А ведь никто из чиновников не верил в начинание, когда Наталья Никитина открывала музей «Коломенская пастила»: выиграв небольшой грант от фонда Потанина, арендовала дом, выпустили маленький тираж пастилы, приходили люди, пили чай, им рассказывали про традиции чаепития.

Если вы сейчас приедете в Коломну, то увидите огромную индустрию, которая целиком выросла на символическом ресурсе.

- Для Владивостока таким символическим ресурсом может стать Музей моря?

- Это первая тема из непроработанных. И ее эффекты для города могут быть настолько обильны, в том числе финансовые, что не заниматься этой темой, не закладываться на серьезный музейный комплекс – это просто расточительно во всех смыслах.

Если мы рассматриваем проблему укоренения здесь жителей, то как можно не затронуть эту тему, когда каждый житель города так или иначе связан с морем? А связан с морем – это означает, что личная память, личные архивы, память его родственников, какие-то материальные свидетельства жизни семьи на этой земле, сейчас остаются почти невостребованными. Как так? Было время, когда все это было востребовано и жизнь портового города была целым космосом, а сейчас наступило время, когда это никому не нужно. Зря жили что ли?

У человека логика же довольно простая внутри: он вообще не привык, что он в принципе кому-то нужен. Но если почувствует, что действительно нужен, то на многое будет готов. Возвращаясь к тому же Морскому музею, говорю: человек отзывчив, он не привычен к тому, что его личная частная история кому-то нужна, часто он не уверен даже, нужна ли она ему самому. Но давайте исходить из гипотезы, что нужна и важна. И не только ему. Личная память важна. Человека без памяти даже не нужно сгонять: его только шатни и он со своего места упадет, потому что его ничто не держит.


Память держит. И не работать с памятью о море, о морских семьях, о морских историях – это значит не работать с памятью людей, живущих здесь.

В какой-то момент изживается поколение одно, второе, третье. Вырастает потомок, который уже все это плохо или вообще не помнит. А где ему об этом вспоминать, узнавать, говорить? Куда ему прийти и увидеть, что город помнит и чтит его семью, город знает. Понять, что это тяжело, но романтично, романтично но и тяжело, и окажется вдруг, что он всю жизнь хотел быть, как дедушка, что он море любит, и не, условно, Черное, которое маленькое и «круглое», а наше, которое – океан.

Очень много простых и маленьких вещей обретают значение в музее – кто-то кого-то вспоминает, кто-то окунается в свой внутренний мир, переживания, и рука не поднимается дедовскую фотографию выкинуть, потому что она для него прибавила в весе. Это масштабная капиллярная сеть, это нельзя описать одноканально: мы же не знаем, где, в какую вену повернула кровь, но мы чувствуем, что она течет. Так и территория. Только представьте вместо кровяных тел, людей с их гигантским внутренним миром и их памятью.

- Владивостокская крепость укладывается в комплекс Морского музея?

- Море – это политематическое пространство. Никто не говорит, что завтра это можно сделать за одну секунду. Но поскольку тема очень живая для города, давайте сделаем шаг и посмотрим, как это будет развиваться. Давайте возьмем пять объектов крепости, приведем в порядок, сделаем там нормальную современную реновацию.

- Вопрос в том, зачем музей, когда у нас крепость разваливается?

- Этот вопрос в логике: зачем нам строить дороги, когда нужны детские сады, зачем сажать деревья, лучше отдать сиротам – противопоставление, как и обличение, это не единственный способ размышления и коммуникации. К сожалению, мы привыкли противопоставлять: зачем строить что-то, если что-то разрушается. А не может быть два одновременных процесса? Во-первых, перестанем разрушать, а во-вторых – будем строить. Крепость построена с таким запасом прочности, что если бы к ней «злые» руки не тянули, она стояла бы до второго пришествия.


Мы кого будем обвинять, что вынесены все клепаные двери и спилены пушки, что она вся загажена – она что, сама под себя ходит? У крепости Владивостока нет выделительной системы, чтобы загадить свое внутреннее пространство. Это неодушевленный объект, у него нет ни кишечника, ни рук, чтобы выбрасывать в саму себя мусор, чтобы отрывать от себя куски и бежать на металлобазу продавать.

К кому вопрос, что у нас крепость разрушается? Я напоминаю, что существенную часть личных вещей и архивов мы находим с коллегами на помойках – это покойник сам выкинул после своей смерти? Мое обращение ко всем, кто живет в пространстве города, региона: не надо перекладывать ответственность, не надо искать виноватых. Дойди до мусорки, если мусор в руках, найди возможность заработать другим способом, а не отрывать кусок железа, который якобы ничейный.

Этой крепости по масштабу, по уникальности, по инженерно-техническим характеристикам – равных нет, а если равных нет, значит позавидовал бы любой. Если мы ведем себя по-человечески на территории чужих культурных ценностей, нам что слабо со своим наследием сладить, что ли? У нас собственное культурное наследие вызывает только желание выкинуть мусор и сходить в туалет? Может быть, дело в нас?

- Дело в нас, потому что у нас символическое поле не насыщено и мы не понимаем ценности того, чем владеем?

- Я абсолютно уверен, что это связанные вещи. Потому что работа с символическим ресурсом, в частности, работа любого музея, напрямую связана с просвещением. Про человека, который плохо воспитан и будет гадить везде, мы сейчас говорить не будем. Но про адекватного человека, который ходит мимо чего-то, не знает этому цену, не обращает внимания, не готов за это заступиться, а при иных обстоятельствах был бы готов, это связано с недостатком знаний.

Вопрос: кто будет рассказывать о крепости Владивостока, кто будет толкать такого масштаба проекты, чтобы мы на нашем веку сумели увидеть хотя бы пяток объектов, заживших хорошей, мирового уровня жизнью? Диггеры, крепостники – это потрясающее по своей благородности, любознательности и трудолюбивости сообщество. Но кроме всего прочего, процесс работы нужно институциолизировать. Потому что один или даже несколько людей, не обладающих полномочиями институции, не сдвинут проблему с места. Они будут убирать, любить, изучать, но все будет оставаться так, как есть.

Чтобы это вышло на новый уровень, давайте создавать институции. Может быть, появится историко-культурный ландшафтный заповедник «Крепость Владивостока», почему нет? Есть же Ленинские горки, Шушенское, Ясная поляна. Есть гигантский парк Куликово поле с роскошным зданием, которое там построили - ты смотришь и не веришь, что это вообще в России возможно, настолько мы неизбалованны.

- А люди, обладающие полномочиями, осознают возможности, которые вы описываете?

- Тут же не цель, чтобы все думали одинаково. Разность мнений хороша, когда есть диалог. Я же не очень знаю, что люди во власти и бизнесе думают по поводу миграционных процессов или, например, про целесообразность строительства логистических комплексов или транспортных коридоров. У каждого есть своя ниша, в которой человек обязан понимать. Это вопрос коммуникации и взаимопонимания по какому-либо предмету.

Прелесть как раз в том, что можно объединить людей с разными позициями, с разными ресурсами в работе над этим. И то, что Минвостокразвития поддержал конференцию, и то, что мы с министром Александром Сергеевичем Галушкой довольно подробно обсуждали необходимость проведения нашей конференции - очень многое значит. Вот пример того, когда чиновник развернут в сторону решения проблемы и не отрицает ни одного способа ее решения. Он потратил время, чтобы прояснить, насколько серьезна инициатива, кто поддерживает, зачем, увидел, что это интересно и перспективно в плане развития человеческого капитала и улучшения качества жизни.

И я считаю, что разговор про Морской музей, про судьбу крепости нужно вести, опираясь на этот опыт. И на следующей конференции, я надеюсь, будет еще больше участников, потому что это реальная коммуникативная площадка, на которой можно найти ответ на вопрос: как? Ведь хочется многого: и чтобы крепость заново «задышала», чтобы парки были, чтобы старые дома не сносили, панорамы не застраивали, а формат профессиональной коммуникации позволяет узнать, как это случалось у других.


Во многом, опыт который мы пережили и переживаем, не уникален. Ведь не только у нас одних были трудные страницы? Нет. Мы одни лишились части материального культурного наследия в результате больших исторических потрясений? Нет. Не только у нас была Гражданская война, и памятники рушили не только в нашей стране.

Какое до этого дело музею? Прямое. Музей способен осмыслять, предъявлять, препятствовать, сглаживать, оставлять что-то на будущее и показывать через интерпретацию какую-то иную картину реальности, которая делает жизнь интереснее, спокойнее и менее конфликтной. Музей – это уникальный инструмент для решения очень многих серьезных социальных проблем. Вопрос в том, что часто музей воспринимается всерьез только там, где Москва и Петербург – то, что раньше называлось «в России». Только там, якобы, настоящая история страны, там кремли, там писательские дачи, там памятники победы, а здесь молодая территория, на которой ничего этого не было. Таков стереотип.

Да! Вклад российский здесь меньше по сроку. Но не в сроках суть.

Может быть, если мы по-настоящему узнаем причинно-следственные связи: почему люди здесь оказались, откуда такой масштаб, например, у крепости Владивостока, или Транссиба, какие такие люди с такими головами и ручищами смогли все это придумать, построить, ввести в оборот? Да так, чтобы мы, потомки, «дербанили-дербанили», а оно все стоит и стоит. Да, там на три-четыре биографии посмотри и встанет вопрос, что мы вообще-то мало чего сделали для этой земли. А у кого-то, я уверен, родиться желание преемственности. Острое желание быть причастным к этим великим историям созидания и трудолюбия. Умению мечтать и быть предприимчивыми. Удачно совмещая это с проявлением искреннего патриотизма и большого мужества.

Не надо противопоставлять, что здесь не тысяча лет Руси, давайте хотя бы свои, дальневосточные триста лет в составе России разберем так, чтобы это заработало на желание здесь жить, чтобы люди увидели, что эту территорию можно любить не только за море и бескрайнюю тайгу.

- А есть концепция Морского музея?

- Есть и включает анализ того, что вообще такое – морские музеи. Есть карта морских музеев мира, которые находятся даже в самых отдаленных местах планеты. Есть карта морских музеев России: в Москве, как в порте всех морей, - два музея, в Санкт-Петербурге - центральный военно-исторический музей, корабли-памятники в некоторых городах на севере, и самый большой – Музей мирового океана в Калининграде, который начинался с научно-исследовательского судна «Витязь», у которого до сих пор на борту порт приписки «Владивосток». И нам же укор, что мы не сохранили корабль, который открыл Марианскую впадину.

А дальше: что мы предлагаем, учитывая специфику регионального контекста. Вот Дальний Восток: длина побережья – 39 тысяч километров, 22 морских торговых и десять рыбных портов, присутствие России в регионе – более 300 лет. То есть это гигантские объемы нашего присутствия на Тихом океане, а что мы имеем по факту? Несколько небольших выставочных проектов в Находке, маленькие корпоративные музеи в ДВМП и МГУ им.Невельского, военно-исторический музей Тихоокеанского флота и океанариум.

- Что не дает сейчас запустить процесс? Отсутствие денег?

- У нас в музейном мире лет пятнадцать-двадцать назад, когда появлялись грантовые конкурсы, многие музейщики заявляли грантодателям: «Зачем вы просите от нас идей, вы нам денег дайте и сразу все изменится, у нас просто денег нет, а так все есть». И грантодатели тогда пытались объяснить одну простую вещь, что деньги – величина переменная: сегодня нет, завтра появились.

Ведь, кто знал в 2004 году, что строительство мостов и АТЭС – это все серьезно? Деньги – величина переменная, должна быть проектная готовность, и она у нас есть.

- А это что?

- Это готовность отреагировать на возможности. Это когда завтра говорят: деньги есть, держите, только дайте проектные идеи, а лучше проект и обоснование его целесообразности. Если не знаете что сказать в ответ, значит, лукавили, когда говорили: дайте денег, исходили из того, что вам их не дадут и значит можно ничего не делать. Наша с коллегами проектная готовность – взять и двинуть идею Морского музея, а вдруг она «выстрелит».

А если действительно «выстрелит», то запустится процесс, который обернется многократной пользой для региона. Филиалы Эрмитажа, Русского музея, Третьяковки, музей Арсеньева, дом Элеоноры Прей, Морской музей - в рамках города можно и нужно создать такую плотность культурной среды, чтобы у человека, один раз приехавшего сюда, был повод вернуться, а у живущего здесь, была важная причина не уезжать.

И причина эта – причастность их территории, семьи и их самих, к богатейшей культуре и великой истории.

Интересные материалы